(Отрывок из повести)
Иллюстрации: Наталья Ломовцева
Скалы, скалы, пески, пески. И опять скалы, и опять пески. Хоть день иди, хоть час, хоть год – всё серые скалы, всё чёрно-коричневые пески. Фиолетовое до черноты небо, звёзды, причудливые созвездия. Красный край старого гиганта солнца, давно не греющего и почти не дающего света. Катаются под ногами обломки скал, и, кажется, скрипит песок, уложенный застывшими волнами, но уже много лет не тронутый ветром, растворившимся вместе с атмосферой в бездонных пустотах космоса.
Старый песок, старая планета и старый мир, уже уходящий в небытие, уходящий туда, откуда появился, – в неведомое. Всё приходит и уходит, нет вечного во Вселенной, кроме неё самой, нет и не будет, может быть, кроме лишь странного одиночества, так похожего на бестелесное сознавание всего происходящего – без причины и цели.
Мёртвая холодная тишина, красные блики на скалах, чёрные длинные тени. Пустота. Тяжёлые усталые шаги тяжёлого усталого тела. Сколько их, этих трудных тяжёлых шагов, миллионы, десятки миллионов, сотни? Слегка светящийся взгляд зелёных глаз робота тускнеет, и в глубинах кибернетического сознания внутренний взор видит шкалу фиксатора расстояния. Миллион и два, да, было ещё два шага, а после едва слышное, но грозное сотрясение скал, обсыпанных зыбким чёрным песком, уходящая из-под ног почва. И вот сыплются вниз обломки скал, увлекая за собой механическую пылинку, кусочек искусственного, но всё же разума. Жуткий удар – и медленно гаснущие звёзды. Да, именно медленно, потому что конструкторы, создавая робота, позаботились о фасеточном зрении. Зрачки его глаз были разделены на тысячи пятигранных клеточек, и каждая клетка видела свой мир, и теперь тысячи миров гасли десятками, сотнями. На этой старой большой планете тысячи пор, пустот, трещин, будто каменные ловушки, сохранялись миллионы лет, замаскированные этим чёрным песком...
Он лежал, раскинув большие железные руки, неловко подвернув под себя ногу. Разбитый сустав светился тусклым металлическим блеском. Сколько он так лежал? День, месяц, а может быть, год – с разбитыми блоками самосохранения, устремив невидящий взор на холодные иглы звёзд, тесно ограниченный двумя извилистыми краями глубокой трещины. Но конструкторы предусмотрели и такую возможность: блоки состояли из множества самостоятельных микросистем, способных начать регенерацию всего кибернетического организма. И вот одна из них, аккумулируя долгое время ничтожное количество энергии, собираемой из скопившегося статического электричества, начала искать путь воссоединения с себе подобными электронными клеточками. «Клеточки» группировались в рациональные схемы, и в этих группах восстанавливались программы регенерации. И вот уже включались целые блоки функциональных систем, превращая груду металла в целый металлургический завод, – повсюду в теле робота разгорались атомные микродомны, которые сплавляли разбитый искорёженный металл в единое целое. А по разорванным электрическим кабелям ползли электронные жучки, и «нервные» пучки в местах разрывов чудесным образом принимали прежний вид. И всё же обновить все системы и части тела не оказалось возможным, в том числе не удалось восстановить и некоторые блоки памяти, ответственные за информацию о прошлом.
«Очнись, очнись, очнись, – импульсами катился ток в мёртвые ещё системы, – ты долго спал». Медленно оживали тысячи миров, на которые расслоился окружающий мир. Они мягко кипели в мозгу десятками, сотнями зыбких наложений, и вот все сегменты зрения сфокусировались на едином образе: высокие края трещины, равнодушные глаза звёзд, и только затеплившаяся зелень глаз робота добавила в этот мир малую толику смысла. Робот зашевелился, упёршись руками о землю, сел. Струйки песка скатывались с широких плеч по измятому панцирю, туда, вниз на землю, которой этот песок принадлежал и в который чуть не превратился робот. Его взгляд упал на не до конца восстановленный сустав – плохо. Края трещины высились на недосягаемой высоте. Тоже плохо. Всё плохо. А потом, были сотни бесплодных попыток выбраться из трещины...
И вот снова те же пески и скалы... Ничего не изменилось за это время. То же ржавое солнце, то же чёрное небо – в этом мире, так похожем на одиночество... Фиксатор расстояний восстановить не удалось, датчик времени тоже. И вот он идёт немереными шагами в немереном времени. Он бы мог считать шаги, но для чего мерить количество вещества песчинки, молекулами? Он бы мог измерять время восходом и заходом красного светила, но для чего мерить пустыню песчинками, когда нет смысла, определяющего его путь?
Он шёл, оставляя большие прямоугольные следы на чёрном песке. Он шёл, спотыкаясь об острые осколки. Он шёл всё по той же чёрно-серо-красной пустыне. Пески, невысокие скалы, не на чем было остановить взгляд. Красный день, чёрная ночь. Красный день, чёрная ночь... Нескончаемая череда их монотонных повторений. Нужно быть осторожней. Ничто ненадёжно в этом мире. Всё сильней болит нога. Нет, не болит. Роботы боли не чувствуют, но исковерканный сустав, кое-как залатанный, стираясь своими разбитыми несмазанными частями, каким-то неуютным скрежетом отдаётся в электронной душе. Что если нога не выдержит? Тогда смерть среди этого унылого мира. О, нет – нечто похуже смерти: бессмысленность неподвижности, долгое, долгое равнодушие распада... Сотни лет будет тлеть сознание в недвижимом роботе. Нет, только не это. Нужно идти... Идти? Но зачем? Робот впервые остановился, чтобы задать себе этот вопрос. Куда я иду? Откуда? Кто я вообще? Он сел на камень и, обхватив голову руками, мучительно задумался. В его голове появились монотонно повторяющиеся слова, какой-то обрывок фразы: «На старую базу, на старую базу!» На старую базу...
Потом стали всплывать беспорядочные картины его возможного прошлого, они были настолько искажены, что были слишком похожи на бред. Но эти попытки были не зря – системы самосохранения получили новый импульс к саморегенерации, и снова начался процесс восстановления, теперь уже блоков памяти. И вот искажённые картины прошлого стали превращаться во внятный поток образов. Они заструились в его внутреннем пространстве, как застоявшийся ручеёк, которому прочистили русло. И робот испытал ни с чем не сравнимое облегчение. Вернулся давно потерянный уют и определённость жизни, стал возвращаться электронный порядок в его уме.
Он сидел неподвижно, опустив руки на колени, погружённый сам в себя, и одиночество больше не имело над ним власти. Его недвижимая фигура могла бы потрясти случайного свидетеля, если бы такой оказался поблизости. Два противоречивых, но странным образом уживающихся одновременно чувства вызывала эта фигура: её величественность и мощь – по обычным меркам – которая поддерживала тяжёлое небо над пустыней, делая его высоким и сумрачно-торжественным. Она, словно колонна в храме этой планеты, – позволяла парить над горизонтом его своду и тем самым словно делала попытку воскресить смысл этого мира. С другой стороны, ожившая высота неба и пространства вокруг делали эту фигуру незначительно маленькой, сравнимой с песчинкой в вечности. Робот же не замечал всего этого, потому что он обрёл свой электронный смысл – память и благодаря этому совершенно исчез из мрачного мира этой планеты. Он оказался там, где всё легко и просто, всё ярко и может быть снова пережито, как старый, но совершенно не утративший красок кинофильм, – он оказался в истории своего прошлого... Они летели к красной звезде, у которой не было имени. Не было, наверное потому, что Вселенная бесконечна, и потому, наверное, безымянна – в своих составляющих. И хотя она, конечно, почти вся населена, но для каждого, в ней путешествующего, сохраняется круг одиночества, образованный неузнаванием непохожего на него разума и души. Обитатели других планет, конечно, называют их как-то, но как – мы, глядя на пустынные для нас миры, не узнаем этого никогда.
Все материалы по этой старой звезде были собраны уже далеко на подступах к её планетарной системе, всё записано, всё сделано, что ещё? Но эта звезда чем-то заинтересовала его друга – человека. В том мире, где они жили, дружба робота с человеком была обычным явлением. Они дружили уже 800 лет, небольшую часть жизни, но большую для дружбы. А сейчас составляли весь небольшой экипаж.
Красная звезда вырастала на глазах, спектр её содержал необычные линии для класса этой звезды. Этим и заинтересовались друзья. У звезды было три планеты. Облетели звезду, планеты – признаков жизни не обнаружено. Да и немудрено – это был угасающий мир. Решили производить исследования солнца с ближайшей планеты. Трое суток кружили на орбите, изучая параметры, состав планеты, ближайшей к солнцу, удобные места посадки. По огромному пульту управления проносились огни информаторов, ползли бесконечные ленты цифр и текста на электронном табло: «Присутствия атмосферы не обнаружено, высоких гор нет, органического мира нет, планета для жизни непригодна, почва рыхлая, со скрытыми пустотами, мест для посадки не отмечено. Не обнаружено, отсутствует, нет, не отмечено»...
– Унылое место, – пропел человек.
– Может, проведём исследования на орбите солнца? – проговорил робот. – Ведь мест для посадки и не видно.
– Ерунда, поищем ещё, да посмотрим поближе на влияние этих лишних полос на состав планеты.
Информатор непрерывно жужжал своё: «Длина окружности 34 тысячи километров, радиус 5600, наклон к орбите 25 градусов, удалённость от центрального светила 38 миллионов, состав почвы – кремниевый песок, пыль, почва без признаков влаги, кварцевые скалы, возраст планеты 10-13 миллиардов лет, мест посадки не обнаружено, множество внутренних пустот».
Одно лишь вызвало немалое удивление – магнитное поле отсутствовало. Это была из ряда вон выходящая информация с колоссальными последствиями для научного мировоззрения. Для ошибки в расчётах – это было слишком грубо, но экипаж надеялся, что всё же это ошибка, либо что-то с измерительной аппаратурой, и потому не придавал пока этой информации большого значения. Они облетали планету множество раз. Но показания почти не отличались друг от друга.
– Нужно спуститься ниже, а то мы будем так колесить до дня Страшного суда, – предложил робот. Они знали историю своей планеты, а также то, чему поклонялись и чего боялись их общие предки – люди...
– Ну, что же, ты прав, – ответил человек, – спустимся ниже, может, что и высмотрим. Цифры медленно ползли по экрану: 60 тысяч, 50, тысяч, 40...
– Ну, хватит, остановимся на этой высоте.
Человек откинулся в кресле, разводя руки в стороны:
– Ну-ка, включи экран внешнего обзора на максимальную деталировку, посмотрим на это «райское» местечко.
Сумрачным светом зажёгся панорамный экран, вырисовывая контуры безжизненного скалисто-песчаного мира. Быстро сменялись ландшафты мрачной планеты, едва освещённые красным солнцем, но сменялись ли они? Каждая новая часть повторяла прежнюю, и так до бесконечности, не за что было зацепиться взгляду, не было никаких ориентиров. И только точные приборы доказывали: «Здесь мы не были, местность не осматривалась». Информаторы продолжали петь на разные голоса, и среди них выделялись нудно вгрызающиеся в самую душу: «Витков 40, витков 70, витков 100, витков 130... Вероятность посадки – ниже нуля... Не отмечено, не отмечено, не отмечено...».
Но вот неизменный голос сообщил новое известие: «Место посадки зафиксировано, координаты отмечены, сообщаю условия: каменистое плато плотности выше средней, вероятность посадки 89 процентов выше нуля – посадка допустима. Дальнейшие параметры на следующем витке».
– Ну, вот, а ты ныл, – с облегчением проговорил робот.
– Это кто ныл? Я ныл? – возмутился человек.
– Ну, ладно, мы оба ныли, – быстро согласился робот. Ведь они были друзьями.
– Вот, рутина и позади, – добавил он и в этом месте мог бы вздохнуть, но он был роботом – за него и за себя вздохнул его друг.
– Теперь узнаем дальнейшие параметры, и дело в шляпе, – вставая, проговорил человек.
– Теперь чего-нибудь впитать в себя из био-электро-пищи, а? – улыбаясь, спросил человек, глядя на робота.
Робот улыбался плохо, но улыбнулся своими большими зелёными светящимися глазами – и они у него стали лучистыми и почти голубыми.
– Можно, но давай сначала дослушаем параметры.
– Конечно, давай, – человек снова сел в кресло.
«Дальнейшие параметры, – холодный голос главного информатора твердил своё. – Диаметр, плато, 562-572, метра, состав, плато, кремнисто-песчаные, скалы, толщина, плиты, четыреста, метров, скрытых, полостей не, обнаружено, дальнейшая, информация на, следующем витке».
Голос замолк.
– Ну, что ж, шансы повышаются, – развеселился человек.
– Люди всегда склонны преувеличивать, – раздался монотонный голос электронно-вычислительной машины, ожившей через информатора, – шансы прежние, даются более подробные указания.
– Понятно, понятно, – прервал его человек, хотя в душе он был согласен. На звездолёте были свои строгие порядки, ведь он был в космосе, а в космосе нельзя переоценивать свои возможности.
– Послушай, давай изменим угол прохождения над плато, осмотрим новые участки, может, что увидим, да и само плато осмотрим с другой стороны, – предложил робот.
Человек согласно кивнул, опустил руки на клавиши и разноцветные кнопки пульта. Застрекотали программирующие системы, зазвенели фиксаторы подачи программ в электронный мозг. Блики разноцветных индикаторов метались по вертикальной стене верхней части пульта, затейливым орнаментом освещая мягкий полумрак зала главной рубки и две склонившиеся фигуры.
Звездолёт делал поворот, ложась на новый курс. Оранжево-рыжее пламя двигателей юстировки лизнуло ярким, но не жарким светом экран, на миг заслоняя панораму призрачной планеты. Голос информатора уже доводил до сведения космонавтов: «Курс, исправлен, до намеченного, с точностью: семь, нулей, единица, градусов...». И хотя те же цифры вырисовывались на полупрозрачной светящейся полимерной ленте, но порядок был порядком. «Ну, здесь такая точность ни к чему», – хотел высказать свою мысль человек, но вовремя спохватился. И снова тягуче-спокойная речь информатора: «Пустот, не отмечено, местные, возвышенности, метр-полтора, слой, песка, покрывающий, плато, равен, 10-11, сантиметрам, максимальный, наклон, к общей, плоскости, три, нуля, единица, минимальный, четыре, нуля, две, единицы. Вероятность, посадки, 89, выше, нуля».
– Ну, теперь... – начал было робот.
– Смотри!!! – резко прервал его вскочивший человек.
Реакция у робота незамедлительная, а зрение куда лучше, чем у человека. Мгновенно забыв свою прерванную фразу, он успел увидеть на экране быстро промелькнувшие не то развалины, не то сравнительно высокую для этих мест и недлинную гряду гор, выветренную древним ветром.
– Что это? – повернул возбуждённое лицо к роботу человек. – Мираж?
– Нет, – медленно покачав головой, ответил робот. – Это может быть... – посмотрев в глаза человеку, начал робот и замолчал.
– Это может быть... – повторил человек, глядя роботу в глаза.
Они поняли друг друга без слов. Ведь они были давними друзьями. И, словно подтверждая их догадку, голос информатора, монотонно «перечисляя» слова, пересказал ими виденное.
– Повторить запись!
Мгновенно возникли промчавшиеся горы. Или руины города... Теперь они двигались в замедленном темпе, и можно было внимательней осмотреть эти скалы-город.
– Ты видишь, – волновался человек, – это несомненно искусственные постройки, как ровно, словно размеченные искусным архитектором, стоят они.
– Ну, я, например, вижу и другой вариант: выветрившиеся горы, – скептически возражал робот.
– Время, дорогой мой, ещё немного времени, – в тон ему ответил человек. – И дать максимальное увеличение, – потребовал.
Приказ был тотчас исполнен. Теперь увеличение значительно превосходило прежнее, о чём тотчас известил информатор. Панорама увеличилась, но почти не уменьшилась в перспективе. Экран был довольно велик, но он всё же не помещал всего изображения, и части его голографически распростёрлись за границы экрана, частично покрыв информационные панели. Это было не страшно, на это существовал неусыпный информатор. Теперь была возможность увидеть даже мелкие детали. – Ты прав, – сказал робот.
– Но прав и ты, – ответил человек. И действительно, – это были и город, и горы – теперь легко было различить многоэтажные уровни, выстроенные в теле гор.
«Развалины неизвестного происхождения, – дождался своей очереди информатор, – отстоят от посадочного плато на расстоянии 467», – информатор был менее опрометчив в выводах, чем человек и даже робот... И тут же у робота появилась мысль и на долю секунды позже у человека, которые поспешили высказать её вслух, но и тут вездесущий информатор перебил их: «Развалины не были зафиксированы по причине экранизации их неизвестными частицами, непроницаемыми для всех имеющихся на борту излучений, кроме ультра-ZX...»
Электронный мозг немедленно начал анализ частиц. В это же время был отдан приказ исследовать саму конфигурацию экрана, закрывающего город. Лучи, не проникшие сквозь экран, тем не менее показали форму этого экрана. Эта была очень точная полусфера, полностью покрывающая развалины. На следующий виток было запланировано задействовать множество измерительной аппаратуры.
Но при приближении к городу экран таинственно исчез. Чувствительные датчики не зафиксировали изменение среды вокруг и внутри периметра исчезнувшего экрана. А также не были обнаружены оставшиеся частицы экранизирующего поля. Электронный мозг пришёл к выводу, что поле практически исчезло мгновенно, за нулевое время, не оставив никаких следов – в виде элементарных частиц или чего-то подобного, как это бывает обычно. И это было ещё одним ошеломительным известием. Ведь по существующим теориям нечто, исчезающее мгновенно и бесследно, не имеет места во времени, то есть не существует. Это становилось интересным.
– Нам хватит намеченного времени, чтобы разобраться во всём? – обратился человек к роботу.
– Вряд ли. Нам придётся провести здесь не два намеченных месяца, а гораздо больше.
– Тем лучше! У меня десятки вопросов, которые требуют ответа. Вводим программу спуска?
Робот кивнул. Но было очевидно, что рядом с городом посадка невозможна. Был один клочок поверхности, в пару сотен метров, с сомнительным подпочвенным слоем и неровным рельефом. Но никакой бы ас во вселенной не смог бы посадить на него звездолёт весом в несколько тысяч тонн – столько весил их «Орион»... Так что не было ни одного достаточного по величине и характеристикам участка. Поэтому решено было садиться на уже исследованном плато, хотя оно и отстояло от города больше чем на четыреста километров. И снова четыре руки на панели пульта. Две –белых, мягких с длинными пальцами и две чёрных до синевы.
Мощная вибрация охватила корабль – включились планетарные двигатели. Горизонт опрокинулся и пылающей вертикалью рассёк обзорный экран – корабль совершал манёвр посадки. В тучах пламени и пыли он соприкоснулся с планетой. Его исполинское тело ещё некоторое время раскачивалось – электронный мозг, управляя посадочными домкратами, находил самое устойчивое положение. Пыль стремительно осыпалась вниз, барабаня песочным дождём по корпусу.
– Вот мы и на земле, – пошутил робот.
– И что нас ждёт на этой земле... – после долгой паузы задумчиво проговорил человек.
© Валерий Ломовцев, 1971
Комментарии
Добавить комментарий